Любой интернет-бизнес начинается с домена !

А домены покупаются на → Metka.UA

Правовед

 
  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

Глава 6. История гражданского общества. Лица физические.

E-mail Печать PDF

§ 47. Status libertatis.


Ha всем протяжении истории верховным основным условием гражданской правоспособности в римском праве было обладание свободой. Раб, servus, есть не субъект прав, а объект их, не persona, a вещь, res. С течением времени фактическое положение рабов могло изменяться, могло делаться лучше или хуже, но этот юридический принцип оставался неизменным. Реальная жизнь, как увидим далее, привела к тому, что римское право во многих случаях отступило от логических последствий этого принципа, но все эти отступления до конца сохранили характер исключений не бывших в состоянии поколебать основное начало «servl res sant».

Первым источником рабства в истории народов являются война и плен, но к рабству захват на войне приводит лишь уже на некоторой сравнительно более высокой ступени хозяйственного развития. На первых порах победители не чувствовали потребности сохранять пленных для себя, для своего хозяйства: в примитивном экономическом быту не было даже возможности утилизировать рабочую силу рабов. Пленных, поэтому, или просто убивали или, если сохраняли, то лишь с целью получить выкуп. Только гораздо позже, обыкновенно лишь с переходом к оседлости и земледелию, пленников начинают сохранять (servi), и тогда появляется институт рабства, который затем до того ведается в социальную жизнь, что долгие столетия кажется установлением самой природы, чем то естественным и неизбежным.

В Риме рабство является институтом исконным: оно существует уже как самых первых порах его истории; это и понятно, так как уже в древнейшие времена мы находим римский народ народом земледельческим. Но в эти древнейшие времена институт рабства фактически далеко не был тем, чем он стал впоследствии—в эпоху богатства и крупных хозяйств. Количество рабов было невелико; рабами были пленники из соседних, и в большинстве случаев родственных римлянам племен. Господин видел своего раба раньше в рядах неприятельского войска, как равного себе противника, и овладел им, быть может, после геройской защиты. У господина не могло еще стереться воспоминание о личном, человеческом достоинстве теперешнего раба, не могло еще развиться воззрение, что рабы суть особая, низшая порода человеческих существ.

Все, о чем говорило древнему римлянину рабство,—это лишь о переменчивости судьбы: если он сегодня победитель и хозяин раба, то завтра брат этого раба (если не он сам) может оказаться его хозяином.

С другой стороны, самые условия жизни не отделяли господ и рабов резкой демаркационной линией. В малом земледельческом хозяйстве рядом с рабом и наравне с ним тянули рабочую лямку сам хозяин и его домочадцы; так же жили и так же питались, как он. Раб естественно становился членом familia и перед лицом патриархального владыки мало чем отличался от прочих лиц, ее составляющих (жены, детей). Конечно, раб есть вещь и подлежит бесконтрольной власти своего господина; конечно, господин, может в любой момент лишить даже его жизни,—но такое же право принадлежит юридически домовладыке и по отношению к свободным членам семьи, а, с другой стороны, самая фактическая обстановка жизни приводит к тому, что правило «servi res sunt» не проявляет своих резких последствий.

С течением времени все это резко меняется. Римское общество дифференцируется; бедные не имеют рабов, а у богатых, в их крупных хозяйствах, рабы собираются массами; господин и раб не только юридически, но фактически отделяются непроходимою пропастью. Общее количество рабов разрастается до размеров ужасающих, и их личностью совершенно перестают дорожить Нормальным способом приобретения рабов делается покупка, а понятно, что раб купленный и фактически скорее будет рассматриваться как вещь, как собственность купившего. Главный контингент рабов составляется из людей, вывезенных из далеких стран (Азии, Африки, отдаленных частей Европы), людей нередко другой расы, другого культурного уровня, другого внешнего обличия. Все это вместе способствует сильному понижению взгляда на рабов; на них начинают смотреть как на нечто низшее, и сопоставление их с животными (quadrupedes) делается не только юридической формулой, но и настоящей реальной действительностью.

Но даже в самую мрачную пору истории рабства (конец республики) римское право оказалось не в состоянии последовательно и всесторонне провести принцип «servi res sunf. С одной стороны, человеческая личность раба все же давала о себе знать и вынуждала для себя некоторое признание, а с другой стороны, последовательное проведение принципа, что раб есть только вещь, с развитием хозяйственных отношений оказывалось не в интересах самих господ. Отсюда целый ряд отступлений, постоянная двойственность в римских нормах о рабстве.

Эта двойственность с течением времени растет и делается особенно заметной в период империи. Количество рабов к тому времени значительно сокращается, вследствие чего самая экономическая ценность их повышается. С другой стороны, под влиянием стоической философии, а потом христианской религии, проясняется этическое сознание. Императоры издают ряд законов в защиту рабов от жестокостей господ, а классические юристы проводят мысль, что рабство есть только установление положительного права, но что оно противоречит требованиям jus naturale. Так, напр., Ульпиан говорит: Quod attinet ad jus civile, servi pro nullis habentur; non tarnen et jure naturali, quia quod ad jus naturale attinet, omnes homines aequales sunt (Ix. 32. D. 50. II). Или Трифонин: «Ubertas naturali jure continetur et dominatio ex jure gentium introducta est» (fr. 64 D. 12. 6). Bce это вместе создает в области права тенденцию во всех тех случаях, где можно, толковать все в пользу свободы—т. н. favor libertatis: «quotiens dubia interpretatio libertatis est, secundum libertatem respondendum erit» (Pomponius—fr. 20. D. 50. 17).

Внутренняя противоречивость римских норм о рабстве сказывается как в личной, так и в имущественной стороне юридического положения рабов.

1. Личное положение рабов. В принципе раб есть не субъект, а объект,—не persona, a res. Рабы nullum caput habent (§ 4 In. 1.16); они, по выражению Paraphrasis Теофила, «безличны»— aproswpoi. Право господина на раба является обыкновенным правом собственности—dominium или proprietas. При этом качество раба, как вещи, не есть лишь результат того, что некто имеет на него право; оно есть как бы его естественное, прирожденное свойство. Раб остается, поэтому, рабом даже тогда, когда он почему-либо в данный момент не имеет господина—напр., господин бросает раба, отказывается от него (servus derelictus). Раб будет в таком случае servus nullius и, как всякая бесхозяйная вещь, будет подлежать свободной occupatio всех желающих. Ясно, что раб, в принципе, есть подлинный объект, а не субъект — даже не «пассивный субъект послушания». Тем не менее, римские юристы говорят нередко и о persona servi: так, напр., Гай начинает свое изложение о рабах фразой: «Et quidem summa divisio de jure personarum haec est, quod omnes homines aut liberi sunt aut servi» (Gai. 1. 9). Признавая право господина на раба обыкновенной собственностью, они в то же время иногда называют это право potestas (напр., Gai. 1. 52), в каковом выражении заключается уже признание некоторого личного элемента в отношениях между господином и рабом.

Практически признание человеческой личности раба сказывалось в следующих положениях.

Уже, вероятно, издревле установилось правило, что, хотя раб есть вещь, наравне с cetera animalia, но место погребения раба есть locus religiosus, в такой же мере, как и могила свободного человека (fr. 2 pr. D. 11. 7).

Признаются далее и кровные родственные связи рабов—-cognationes serviles: в близких степенях родства они составляют препятствие к браку (§ 10 In. 1. 10). В классическом праве вырабатывается даже -запрещение при передаче рабов в другие руки разделять друг от друга близких родственников—жену от мужа, детей от родителей (fr. 35 D. 21. 1).

В древности право господина над личностью раба не было юридически ничем ограничено: господин мог наказывать раба, как хотел, — мог даже убить его (jus vitae ac necis). В императорское время, однако, появляется ряд ограничений в этом отношении: запрещается, по словам Гая (Gai. 1. 52), «supra modum et sine causa in servos suos saevire». В частности, — lex Petronia (вероятно, 19 г. по P. X.) воспретил отдавать рабов ad bestias depugnandas (т. е. в гладиаторские труппы — fr. 11 D. 48. 8); эдикт имп. Клавдия объявил, что старый и больной раб, брошенный господином на произвол судьбы, делается свободным (с. 1. 3 Cod. 7. 6). Решительнее были две конституции имп. Антонина Пия: одна из них подвергала господина за незаконное (sine causa) убийство своего раба такому же уголовному наказанию, как и за убийство чужого; а другая предписывала властям в тех случаях, когда жестокое обращение заставило раба искать убежища в храме или у статуи императора, расследовать дело и принудить господина продать раба в другие руки (Gai. 1. 53). Насколько все эти предписания практически достигали своей цели — это другой вопрос, но юридически власть господина над личностью раба уже не безгранична.

2. Имущественное положение рабов. Раб, как вещь, не может иметь какого-либо своего имущества, не может иметь каких-либо своих прав. Из того же принципа логически вытекало бы, что воля и действия раба не могут иметь никакого значения в юридической жизни. Однако, последовательное проведение этого принципа было бы сплошь и рядом не в интересах самих господ. Раба можно эксплуатировать в качестве делового агента, но для осуществления этого необходимо признание, по крайней мере в известных пределах, юридической силы за действиями рабов. И право, действительно, не взирая на логическое противоречие, дает такое признание.

Уже издревле рабу приписывается способность приобретать—конечно, в пользу своего господина. Он ipso jure приобретает своему господину не только все то, что он добывает своим личным трудом, но и то, что он получает при посредстве юридических сделок (покупки, дарения и т. д.). За ним признается т. обр. способность совершать юридические акты, т. е. юридическая дееспособность. Он рассматривается при этом, как некоторый приобретательный орган господина, как instrumentum vocale, и вследствие этого необходимую для сделок правоспособность заимствует от господина — ех реrsona domini; по выражению Теофила, рабы «eƒ tvn proswpon tvn oiƒeiwn despotwn caraƒteriVontai» - из личности своих господ получают свою юридическую характеристику. Раб может, т. обр., заключать все те сделки, к которым способен его господин; этот последний на основании этих сделок может предъявлять все иски совершенно так же, как если бы он действовал сам.

Хотя все приобретения раба принадлежат господину, однако, обязательства рабов на господина не падают: он за них не отвечает, ибо признание такой ответственности противоречило бы интересам господ. «Melior condicio nostra per servutn fieri potest, deterior non potest» (fr. 153 D. 50. 17). Тем не менее, и в этом отношении исторически возник ряд исключений.

Уже в старом цивильном праве существовало правило, что, если раб причинит своим деянием кому-либо вред (украдет, уничтожит чужую вещь и т. д.), то господин обязан или возместить этот вред (похіат sarcire) или же выдать виновного раба потерпевшему —похае dedere. При этом такая ответственность переходит вместе с рабом от господина к господину—напр., в случае продажи раба: поха caput sequitur. В этом случае, однако, раб не отличается еще от животного, так как подобное же правило применяется и к случаям вреда, причиненного этими последними (actio de pauperiе). Впоследствии юристы стали конструировать здесь уже не только ответственность господина, но и обязательство самого раба и соответственно этому в случае последующего освобождения его от рабства стали давать против него самого цивильный иск об убытках, если они ранее возмещены не были.

Что же касается обязательств из договоров, заключенных рабом, то по старому цивильному праву они никого не обязывают: ни господин за раба не отвечает, ни против раба нельзя предъявлять исков—сит servo nulla actio est (fr. 107 D. 50. 17). С течением времени, однако, и здесь стали усматривать некоторое обязательство раба, хотя обязательство не исковое, а лишь т. наз. obligatio naturalis: иск против раба предъявлять нельзя — даже в том случае, если он станет впоследствии свободным, но если он добровольно уплатит, то потребовать обратно, как уплаченное не должно, без основания, он не может (fr. 14. D. 44. 7).

Безответственность господина за обязательства, заключенные рабом, выгодная для господина вообще, могла в известных случаях оказаться для него же невыгодной. Развитие экономической жизни и усложнение приемов промышленной и торговой деятельности открывало для господ новые способы выгодной эксплуатации рабов, но эти способы могли вести к цели лишь под условием признания известной ответственности господина за юридические действия рабов. Это признание и дает преторский эдикт, допуская в известных случаях иски против господ. Все эти иски носят общее название actiones adjecticiae qualitatis на том основании, что здесь к указанной выше натуральной обязанности самаго раба (obligatio naturalis) прибавляется— adjicitur — исковая ответственность его господина. Случаи эти таковы:

1) Очень рано в Риме распространился обычай предоставлять рабу известную хозяйственную самодеятельность, с тем, конечно, чтобы он мог лучше развить свою хозяйственную деятельность для пользы того же господина: раба садили на землю, давали ему необходимый инвентарь и предоставляли ему хозяйничать самостоятельно, лишь с обязательством платить господину известный оброк; раб-мастеровой снабжался необходимыми инструментами и отпускался в отхожий промысел; раб, имевший способности к торговле, отпускался для мелочного торга и т. д. Выделенное для самостоятельного хозяйствования рабу (или подвластному сыну) имущество называлось peculium (уменьшительное от pecus). Юридически оно оставалось полной собственностью господина, который в любой момент мог взять его обратно. Для более успешной деятельности такой оброчный раб должен был нередко вступать в договоры и обязательства с посторонними лицами, но эти посторонние лица, конечно, только тогда станут заключать сделки с рабом, если будут уверены, что их права по этим договорам чем-нибудь гарантированы. Если желательно было подобное расширение хозяйственной деятельности рабов, то необходимо было создать и такие гарантии. В виду этого претор начинает давать в таких случаях иск непосредственно против господина, возлагая на него ответственность, по крайней мере, в размерах пекулия—т. н. actio de peculio. По поводу peculium могли существовать деловые отношения между рабом и самым господином. Если пекулий был торговым имуществом (merx peculiaris), то господин со своими требованиями к рабу ставился на одну доску с посторонними кредиторами и в случае несостоятельности раба должен был удовлетворить всех пропорционально. На случай неправильностей в расчетах против господина дается actio tributoria.

2 и 3) Ho и не выделяя пекулия, господин мог назначить раба управляющим своего торгового предприятия или филиального отделения или командиром торгового корабля. По тем же самым соображениям и здесь нужна была ответственность господина по сделкам рабов, заключенных в пределах предоставленного им дела. Эта ответственность осуществляется двумя исками: в первом случае посредством actio institoria (institor—прикащик), во втором—посредством actio exercitoria fexercitor—хозяин торгового корабля; раб, как командир корабля, называется magister navis). В обоих случаях ответственность господина полная: она не ограничивается ни размером порученного рабу торгового дела, ни стоимостью корабля.

4) Господин отвечает полностью (in solidum) и в том случае, если раб заключит сделку на основании предварительного сношения господина с контрагентом, на основании jussus domini (напр., господин, уезжая, просил своего знакомого давать рабу деньги взаймы, если они ему понадобятся); иск здесь называется actio quod jussu.

5) Наконец, господин отвечал по сделке раба и тогда, если вследствие этой сделки какая-нибудь вещь или сумма перешла в имущество господина (in rem domini versum est: напр., раб занял у кого-либо 100, из них 60 истратил, а 40 были отобраны господином). Претор дает против него actio de in rem verso, однако, лишь на ту ценность, которая ему досталась (в нашем примере только на 40).

Таково было общее (личное и имущественное) юридическое положение рабов. Рабы государственные {servi publici) находились в несколько лучшем положении: они могли даже распоряжаться своим имуществом (пекулием) в размере половины по завещанию (Ulpiani regulae. 20. 16).

Ho и рабы частных лиц нередко на почве пекулия приобретали большую фактическую самостоятельность. Лучшие из господ предоставляли своим рабам значительную хозяйственную свободу: так, напр., Плиний рассказывает, что его рабы «dividunt, donant, reliquunt dumtaxat intra domum», что он позволяет им даже совершать завещания и соблюдает их, как законные (Рlin. Epist. VIII. 16). Способный раб мог составить себе в виде пекулия значительное состояние; сплошь и рядом рабы имели даже своих рабов—т. н. servi vicarii. Приобретя состояние, рабы нередко выкупали себя у господ. Хотя юридически вся эта самостоятельность раба в любой момент могла быть разрушена господином, который мог отобрать peculium, — но фактически, по-видимому, такие явления были не часты и считались предосудительными. В императорское время даже устанавливается в этом отношении некоторый контроль властей. Так, напр., если раб дал кому-нибудь известную сумму с тем, чтобы этот человек выкупил его и отпустил на волю, то в случае неисполнения раб может обратиться к praefectus urbi с жалобой, и praefectus, разобрав дело extra ordinem, принуждал выполнить обязательство. Т. обр., не имея права предъявлять иск в обыкновенном гражданском порядке (actio), рабы имеют возможность теперь обращаться к властям с жалобой extra ordinem, и на этой почве над описанным слоем юридических норм о рабах возникает некоторый особый слой jus extraordinarium, в некоторых отношениях модифицирующий общую картину юридического положения рабов.

Если мы перейдем теперь к способам установления рабства, то древнейшим источником его, как было уже указано, являлся плен: все попавшие в руки римлян враги делались рабами, причем в историческое время частным лицам они доставались вследствие распродажи или раздачи государством. Другим таким же древним источником является рождение от рабыни: всякое дитя рабыни делалось рабом,— безразлично, был ли отцом его раб или человек свободный. Когда в императорское время установилась упомянутая выше тенденция—favor libertatis, образовалось правило, что дитя рабыни должно считаться свободным, если его мать хотя один момент за все время беременности была свободной. Рабы приобретались, далее, путем покупки у иностранных торговцев. Сверх того, при известных условиях свободный человек мог превратиться в раба. Преторским эдиктом было установлено, что тот, кто сознательно, с корыстной целью (pretii participandi gratia) даст продать себя, как раба, делается действительно рабом. Согласно эдикту имп. Клавдия, свободная женщина, вступившая в связь с рабом и не прекратившая ее, несмотря на требование господина, делается также рабыней. Наконец, в наказание за известные преступления преступник превращается в государственного раба (servus poenae). Последние два случая, впрочем, были Юстинианом отменены.

Прекращение рабства. Нормальным способом прекращения рабства является manumissio, отпущение на волю господином. Весьма вероятно, что в глубокой древности и этого способа не существовало: в Греции, напр., господин, желавший предоставить рабу более свободное положение, мог достигнуть этого только путем передачи его какому-нибудь храму. По всей видимости, и в древнейшем Риме manumissio ставила отпущенного на волю раба только под защиту fides, т. е. в положение юридически бесправного клиента (см. § 2). В историческое время, однако, дело меняется. Отпущение на волю дает уже рабу свободу юридическую, охраняемую не только нормами религии и fides, a нормами juris civilis. Такое отпущение возможно в троякой форме, причем все они предполагают известное участие органов публичной власти.

Древнейшей формой, вероятно, является освобождение в завещании—manumissio testamento. Древнейшее же завещание совершалось в народном собрании (testamentum calatis comitiis): частная воля завещателя санкционировалась всем народом, частное распоряжение делалось jussus populi. В ряду других распоряжений завещателя могло находиться и отпущение раба на волю—«servus meus Stichus liber esto». Освобождение наступает с момента вступления завещания в действие (т. е. после смерти господина) и наступает тогда ipso jure. Завещатель, однако, может освободить и не прямо, а лишь возложив на наследника обязательство отпустить такого то раба на волю: тогда необходим еще акт освобождения со стороны наследника. Раб может быть отпущен в завещании и под условием (напр., если уплатит такую то сумму наследнику); до исполнения условия он не делается еще свободным, а находится в среднем положении и называется statuliber.

Вторая форма—manumissio vindicta—носит на себе следы искусственного образования: раб освобождается здесь посредством мнимого процесса о свободе. Господин с рабом и еще третьим, нарочно для это цели приглашенным человеком, который называется assertor in libertatem, являются к магистрату (консулу, претору), и здесь assertor, разыгрывая роль истца, накладывает на раба vindicta и говорит: «hunc hominem ex jure Quiritium liberum esse aio». Ha это заявление господин или молчит (как думают некоторые, напр. Келлер, Жирар) или же отвечает изъявлением своей воли об освобождении (как думают Карлова, Зом). Тогда магистрат объявляет раба свободным. Процедура эта с течением времени была упрощена: сначала assertor'ом стал являться один из сопровождающих претора ликторов, а потом и самая vindicatio in libertatem отпала: сделалось достаточным простое объявление об освобождении перед властями с занесением в протокол.

Третьей формой является manumissio censu: освобождение посредством занесения цензором раба в списки граждан на основании заявления господина. Но этот способ был возможен лишь в период составления списков, а с исчезновением ценза и он, естественно, исчез.

Во второй половине республики рядом с этими формальными способами появились и способы неформальные: отпущение посредством объявления перед свидетелями — manumissio inter amicos и посредством отпускного письма — manumissio per epistolam. Отпущенный таким образом раб не делался jure civili свободным, но претор охранял его свободу мерами своей власти; для него создавалось, таким образом, особое состояние преторской свободы, обозначавшееся выражением in libertate morari. В таком же положении находились и рабы, отпущенные на волю не квиритским, а преторским или бонитарным собственником.

В императорское время lex Junia Norbana (вероятно 19 г. по Р. X.) превратила это преторское «in libertate morari» в latinitas: отпущенные в указанных формах становились теперь в положение latini, почему и называются latini Juniani. Юстиниан придал и этим формам полную силу,—т. е. способность делать вольноотпущенных римскими гражданами, но под условием, чтобы устное объявление или отпускное письмо были совершены при участии пяти свидетелей (с. un. C. 7. 6).

Наконец, со времен Константина присоединяется еще одна форма—manumissio in ecclesia, объявление в церкви.

Древнейшее римское право не знало никаких ограничений для освобождения рабов на волю. Напротив, в самом начале империи обнаруживается тенденция в интересах государственного блага поставить освобождение рабов под известный контроль с тем, чтобы гарантировать государство от появления большой массы вольноотпущенников, среди которых встречалось немало сомнительных элементов. Выражением этой тенденции являются два закона, оба эпохи Августа.

Первым из них является lex Aelia Sentia, закон 4 г. по Р. X., который постановил следующее: а) господин, не достиг-ий 20 лет, может освобождать своих рабов лишь при наличности уважительных оснований, доказанных перед особой комиссией de causis liberalibus; b) такое же разрешение комиссии требуется для освобождения рабов, не достигших 30 лет; с) ничтожно отпущение на волю in fraudem creditorum, т. е. во вред кредиторам в предвидении несостоятельности; d) рабы, подвергнувшиеся наказанию за более тяжкие преступления (клейменные), в случае своего последующего освобождения не делаются гражданами, а попадают в положение peregrini dediticii и высылаются из Рима.

Другой закон—lex Fufia Сапіпіа—касался только отпущений в завещаниях и ограничивал общее число рабов, могущих быть отпущенными сразу, известным процентом: господин, имеющий до 3 рабов, может отпустить не более 2, имеющий до 10—не более половины, до 30 — не более 1/3, до 100—не более 1/4, до 500 — не более 1/5, но во всяком случае — не более 100.

Юстиниан lex Fufia Caninia отменил вовсе, а lex Aelia Sentia в значительной части; сохранилась только необходимость разрешения для господ, не достигших 20 лет, и запрещение отпускать in fraudem creditorum.

Освобождение по воле господина было единственным способом выхода из рабства в республиканское время. В период империи законодательство устанавливает уже и некоторые случаи, когда раб освобождается непосредственно в силу закона. Таковы: а) освобождение ex edicto Claudiano — если господин бросит больного раба на произвол судьбы, b) освобождение в награду за открытие убийцы господина, с) по закону Юстиниана—освобождение вследствие достижения епископского сана, d) освобождение вследствие 20-летней давности добросовестного проживания в качестве свободного.

Освобожденные по воле господина — вольноотпущенники, libertini, — хотя и делаются cives Romani, но все же не уравниваются с ingenui. свободнорожденными: в области публичного права они испытывают некоторые ограничения (напр., не могут быть магистратами), а в области частного права над ними висит тень прежней власти господина в виде патроната. Отпустивший раба господин, patronus, является как бы отцом юридической личности вольноотпущенника, почему и патронат во многих отношениях аналогичен связи между отцом и сыном. В частности: а) libertinus должен оказывать патрону уважение— reverentiam et obsequium, не может без разрешения магистрата звать патрона в суд (in jus vocare), предъявлять против него бесчестящие иски (actiones famosae). В случаях особой неблагодарности он даже может быть возвращен в рабское состояние (revocatio in servitutem propter ingratitudinem); b) libertinus обязан помогать патрону материально в нужде, давать ему содержание, alimenta; c) патрон имеет известное наследственное право после своего вольноотпущенника; d) libertinus должен оказывать патрону житейские (operae officiales) и ремесленные (ореrае fabriles) услуги.

В некоторых случаях вольноотпущенник, в силу особого акта императорской власти, может получить права ingenuitas — именно путем непосредственного пожалования этих прав, причем ео ipso прекращается и патронат, или путем возведения во всадническое сословие, причем патронат сохраняется.



§ 48. Status civitatis.


Как уже упоминалось раньше, основным принципом древнего римского, как и всякого вообще древнего, права было правило, что только римский гражданин, только civis Romanus пользуется защитой права; только civis Romanus может быть, поэтому, членом гражданского общества и субъектом прав. Всякий негражданин, всякий иностранец, принципиально рассматривался как hostis, как враг, стоящий вне правового общения, могущий быть захваченным в плен и, таким образом, быть превращенным в раба. Известную защиту он мог приобрести себе только обходным путем в виде клиентела. Это исключение иностранцев от правового общения касалось не только прав политических, но и прав гражданских: правовою защитой пользовался человек только потому, что он гражданин. Вот почему Status civitatis являлось в глазах римских юристов непременным условием гражданской правоспособности.

Из этого правила относительно иностранцев в древнем Риме было только одно исключение—в пользу latini, т. е. жителей латинских общин, входивших вместе с римлянами в состав латинского союза (т. н. latini prisci или veteres). Все latini имели, без различия гражданства, полное jus соттеrсіі, т. е. полную имущественную правоспособность наравне с римскими гражданами, а jus connubii лишь тогда, когда оно было тем или другим из них специально предоставлено.

После союзнической войны (90 и 89 г. до Р. X.), когда почти вся Италия получила права римского гражданства, latinitas, как историческое явление, исчезла, но она удерживается, как известная юридическая категория, как известная совокупность прав, и в таком виде применяется вплоть до закона Каракаллы в двух направлениях: а) jus Latii даруется особыми специальными актами тем или другим отдельным вне-Италийским общинам, а иногда даже целым провинциям (т. н. latini coloniarii)[1]; б) в силу указанного выше закона—lex Junia Norbana—в положение латинян ставятся некоторые виды вольноотпущенников, которые и называются поэтому latini Juniani. Юридическая правоспособность этих последних, однако, ограничена в одном существенном отношении: на случай их смерти они не могли ни распоряжаться своим имуществом по завещанию, ни передавать его своим детям в наследство по закону; их наследство jure peculii переходило к прежнему господину (Gai. In. III. 56).

Закон Каракаллы, превратив всех жителей римской империи в cives, этим самым уничтожил latini coloniari, но не уничтожил latini Juniani, которые продолжали существовать вплоть до Юстиниана.

Все другие чужестранцы, кроме латинян, назывались в республиканском Риме, как было уже указано ранее, перегринама. Развитие мирных сношений между римлянами и иностранцами заставило римлян отступиться от старого воззрения, что чужестранец—hostis. Это было сделано сначала по отношению к гражданам тех государств, с которыми Рим вступал в договор—т. н. civitates foederatae. Этими договорами устанавливалась взаимная охрана граждан договорившихся государств (recuperatio, откуда название recuperatores—см. в § 25). Позже, однако, такая охрана была распространена и на peregrini dediticii, а вместе с тем архаический принцип беззащитности чужестранцев потерял свое значение.

Правовая охрана перегринов была, однако, неодинаковой с cives: собственно римское право—jus civile—-и его специфически-национальные институты были для них недоступны. Они охранялись в особом порядке, из которого выросло мало-помалу jus gentium. Ho важно было уже то, что перегрины теперь не бесправны. Lex Julia 90 г. и lex Plautia Papiria 89 г. уничтожили перегринов в Италии, а закон Каракаллы 212 г. везде в Империи. Но в то же время peregrinitas так же, как и latinitas, получает в период Империи значение юридической категории и применяется в двух случаях: а) за известные преступления cives низводятся в положение peregrini и b) no lex Aelia Sentia в такое же положение попадают при отпущении на волю клейменные в наказание рабы (Gai. I. 13).

Закон Каракаллы даровал civitas только подданным Римской Империи. Вследствие этого все не подданные (варвары—германцы, славяне и т. д.) и в праве Юстиниана считаются за peregrini. Ho римское право к тому времени, как известно, само настолько пропиталось принципами juris gentium, что в области гражданского права существенных различий между подданным и неподданным нет. И с этой точки зрения старое учение о Status civitatis, как необходимом условии гражданской правоспособности, почти утратило свой практический смысл.



§ 49. Status familiae.


Основой всего древнеримского строя была, как уже известно, семя—familia; она являлась базисом государственной и общественной жизни. Вне принадлежности к той или другой семье, а через нее к тому или другому роду (gens), нельзя было в древнейшее время быть и гражданином—civis. С этой точки зрения, familia так же, как и civitas и libertas, составляет естественное предположение гражданской правоспособности: все три status выходят в конце концов из , одного и того же источника.

Древнейшая римская семья есть семья строго патриархальная. Она представляет замкнутый для внешнего мира круг, абсолютным владыкой и единственным представителем которого перед внешним миром является, paterfamilias.

По отношению ко всему, что входит, в состав familia, paterfamilias есть господин—herus; власть его абсолютна и юридически совершенно одинакова: и лица и вещи находятся перед ним в одинаковом положении. Эта абсолютная власть носила в древнейшее время название manus. С течением времени юридическое положение различных элементов семьи дифференцировалось, и тогда власть paterfamilias над каждым из этих элементов приобрела свое особое обозначение, но первоначальное единство власти сказывается еще в некоторых выражениях, сохранившихся и в позднейшее время. Старое общее название manus стало специальным названием власти мужа над женой; власть paterfamilias над детьми называется уже patria potestas, но освобождение из этой власти обозначается термином emancipatio, в корне которого стоит еще старое manus (e-man-cipatio). Власть господина над рабами характеризуется, как dominica potestas, но прежнее название звучит еще в выражении manu-missio. Наконец, термины res тапсірі и neс тапсірі, mancipatio свидетельствуют о том, что и власть над вещами (собственность, dominium) в древнейшее время также обозначалась общим словом manus.

На-вне личность paterfamilias совершенно закрывает собою всех свободных членов семьи (жену, детей); все они охвачены одной общей оболочкой, внутрь которой доступа внешнему миру нет. Мало-помалу, однако, и в этом отношении совершается эволюция: жена и дети постепенно получают признание своих особых прав, старая патриархальная оболочка разрыхляется, и семья все более и более превращается из некоторого юридического единства в союз самостоятельных субъектов: но эта эволюция совершается в Риме медленно, на протяжении всей его истории, и даже в конце развития римская семья более, чем у многих других народов, сохранила патриархальный оттенок.

Ввиду такого строения семьи, смотря по положению в ней, все лица с точки зрения гражданской правоспособности распадаются на две категории: personae sui juris и personae alieni juris.

К первым относятся только patresfamilias, т. е. лица семейно-самостоятельные. Нет необходимости, чтобы paterfamilias был действительно отцом, имел семью и детей; нужно только, чтобы лицо не было подчинено чьей бы то ни было власти в семейном порядке. Только лица семейно-самостоятельные суть субъекты прав для себя и за свой счет — personae sui juris; только они могут иметь свое имущество и приобретать права для себя.

Все остальные лица, т. е. дети (filii и filiae farailias) и дальнейшее потомство, а также в древности жена, которая (при браке cum manu) считалась filiae loco, суть personae allem juris. Они все-таки personae, a не «aproswpoi», как рабы; но они personae alieni juris, т. е. субъекты не для себя и не за свой счет, а за счет своего домовладыки. Отсюда вытекают следующие общие положения: с одной стороны, они способны ко всякого рода приобретениям, как цивильным, так и натуральным (juris gentium) — и притом ex sua persona, a не ex persona domini, как рабы; но, с другой стороны, все, что они приобретают, делается ео ipso собственностью их paterfamilias. Если даже paterfamilias что-либо оставляет им в их исключительное пользование, это будет ресиliит, которое юридически, как и peculium рабов, будет считаться собственностью домовладыки.

В дальнейшем положении personae alieni juris аналогично положению рабов. Обязательства их по сделкам так же точно, как и обязательства рабов, первоначально вовсе ничтожные, с течением времени стали рассматриваться, как obligationes naturales. Домовладыка же за них принципиально не отвечает. Исключение составляют и здесь только: а) случай причинения подвластным вреда, где имеет место похае datio (домовладыка обязан или возместить вред или выдать виновного для отработки его) и b) случаи actiones adjecticiae qualitatis, которые все в равной мере применимы и к подвластным.

В более позднем праве, однако, положение свободных подвластных начинает уже значительно отличаться от положения рабов. В частности, за ними постепенно признается способность приобретать известные виды имуществ для себя, не только фактически, но и юридически. Вследствие этого, оставаясь в принципе personae alieni juris, они в то же время для известных отношений уже приобретают характер personae sui juris. Ho об этом подробнее ниже.

Характер семьи определял собою и характер древнеримского родства. Единство семьи создавалось не единством кровной связи, а единством власти. Все то, что вступало под эту власть, делалось членом семьи и родственником; все, что выходило из-под этой власти, становилось юридически чужим. Если, напр., усыновленные чужие делались своими (sui), то собственный сын домовладыки, эмансипированный им, или дочь, вышедшая замуж в другую семью, порывали все юридические связи со своей прежней семьей и утрачивали все права по ней— напр., права наследования. Такое родство юридическое, родство по власти, носит техническое название agnatio и противополагается родству естественному, родству по крови, которое называется cognatio. Уже приведенные примеры показывают, насколько первое может не совпадать со вторым.

После смерти paterfamilias его familia разделяется на несколько новых familiae: все лица, бывшие непосредственно подчиненными его власти, делаются теперь сами patresfamilias и реrsonae sui juris. Ho юридическая связь между ними не порывается: бывшая над ними общая власть продолжает объединять их; они остаются по отношению друг к другу агнатами. Агнатическая связь будет продолжаться и далее—после их смерти— между их потомками — до тех пор, пока вообще будет сохраняться память об общем происхождении.

Родство имеет вообще большое значение в области гражданского права; на нем покоится, в частности, все наследование. Древнеримское цивильное право признавало в этом отношении только родство агнатическое; когнаты, напротив, совершенно игнорировались. Только преторский эдикт придал некоторое юридическое значение и родству по крови. В императорское время, когда патриархальный строй семьи все более и более расшатывается, cognatio постепенно выдвигается вперед, пока наконец Юстиниан своими новеллами не уничтожил вовсе значение агнатического родства, перестроив всю систему наследования на основе родства кровного, когнатического.



§ 50. Capitis deminutio.


Юридическое положение человека, как субъекта прав и члена гражданского общества, вследствие известных обстоятельств может быть или вовсе уничтожено или же в такой или иной степени ослаблено, умалено. Такое умаление гражданской правоспособности на языке римских классических юристов называется capitis deminutio.

Так как полнота гражданской правоспособности обусловливается трояким состоянием лица—status libertatis, status civitatis и status familiae, то сообразно с этим и умаление caput может заключаться или в потере status libertatis (но вместе с ним неизбежно теряется и status civitatis и status familiae) или в потере status civitatis (причем одновременно теряется и status familiae), или, наконец, в потере только status familiae. В виду этого классические юристы различают и три степени capitis deminutio—тахіта, media, minima (fr. 11 D. 4. 5).

He подлежит, однако, сомнению, что такой вид теория capitis deminutio приобрела лишь в учениях классических юристов; в более раннее время существо capitis deminutio было, вероятно, несколько иное, хотя эволюция этого института во многих отношениях очень спорна[1].

Как было указано, в древнейшее время единственными в истинном смысле субъектами прав были только свободные граждане и, притом, семейно-самостоятельные; libertas, civitas и familia составляли три стороны, друг от друга неотделимые. Утрата этой триады была возможна только в случаях гражданской смерти лица. Такая гражданская смерть наступала в случае пленения римского гражданина врагом, в случае продажи его trans Tiberim (т. е. также в руки врагов), или в случае aquae et ignis interdictio, т. е. отлучения от правового общения, связанного с изгнанием. Во всех случаях человек утрачивал сразу все три status, и с юридической точки зрения умирал.

С течением времени появились случаи, когда юридическая личность человека не вовсе уничтожалась, а лишь подвергалась известному умалению, дёградации. Так, когда чужестранцы, как таковые, перестали считаться за hostes, утрата права римского гражданства — вследствие добровольного переселения или же вследствие изгнания—не влечет более за собой полной юридической смерти лица: утрачивая свою прежнюю цивильную правоспособность, такое лицо сохраняет правоспособность ex jure gentium, как перегрин. Далее, в случае продажи отцом своего сына кому-либо в кабалу, in тапсірiит, в пределах римской территории, проданный делался в древности, по-видимому, рабом (слово mancipium и позже употребляется для обозначения рабов), но с течением времени его положение улучшается: он уже не раб, а liber in тапсіріо; его правоспособность может возродиться (с истечением срока кабалы, с отработкой долга); но он находится servorum loco (Gai. 1. 138) и служит, подобно подвластным, орудием приобретения для его господина. Сохраняя свою libertas и civitas, подобный манципированный переходит под власть другого домовладыки, лишь подвергаясь некоторой деградации в своем status familiae.

Случаи подобного рода, постепенно умножаясь, заставили римскую юриспруденцию различать разные степени юридической деградации и привели в конце концов к формулированию изложенной выше теории capitis deminutio с ее тремя видами— maxima, media и minima. Ho исторический корень этого института (гражданская смерть) проглядывает еще даже в учениях классических юристов; так, напр., по заявлению Гая (Gai. 3. 153), civili ratione capitis deminutio morti coaequatur, причем из этого тезиса тут же делается и определенный практический вывод (разрушение societas).

Рассмотрим случаи capitis deminutio и ее последствия несколько ближе.

1. Что касается, прежде всего, capitis deminutio maxima, то она наступает всякий раз, когда человек лишается своей свободы. Важнейшие случаи этого рода следующие: а) Римлянин попадает в плен к врагу. По исконному римскому воззрению, гражданин, сделавшийся где-либо рабом, переставал существовать в качестве субъекта и утрачивал все права; но правило это имело корректив в виде т. н. jus postliminii. Если пленнику удавалось каким-нибудь образом вернуться в пределы (limina) своего отечества, его личность опять оживала—так, как если бы он вовсе не был в плену; «qui ab hostibus capti, si reversi fuerint, omnia pristina jura recipiunt» (Gai. 1. 129), «quia postliminium fingit eurn, qui captus est, semper in civitate fuisse (§ 5 Inst. 1. 12). Если же он не возвращался и умирал в плену, то, по строгому смыслу права, после него не могло быть наследования—ни по закону ни по завещанию (наследование после раба невозможно); однако, это положение было изменено неизвестным нам ближе законом Корнелия, который установил т. н. fictio legis Corneliae. В силу этой фикции предполагалось, что плененный умер свободным в самый момент своего пленения («quasi tunc decessisse videtur, cum captus est»—fr. 18 D. 49. 15), вследствие чего, если он оставил тогда завещание, оно сохранялось в силе, если нет—призывались наследники по закону (Pauli Sent. 3. 4. 8). b) В ряде случаев возможна была продажа гражданина в рабство trans Tiberim, т. е. чужестранцам, причем для проданного таким образом jus postliminii не применялось: так, магистрат продавал в рабство того, кто уклонялся от ценза (incensus), кредитор продавал после manus injectio своего несостоятельного должника, обокраденный— вора, захваченного на месте преступления; наконец, домовладыка мог продать своего подвластного также trans Tiberim в полное рабство. Но все эти случаи уже в период республики отпали; в позднейшее время их место заняли другие, когда в силу тех или других причин гражданин делался рабом внутри государства: кто-либо дал продать себя, как раба, pretii participandi gratia; женщина вступила в связь с рабом (edictum Claudianum); servi poenae и т. д. (см. § 47).

Общим юридическим результатом capitis deminutio maxima является полная потеря прав, как личных (patria potestas и т. д.), так и имущественных. Что касается, в частности, последних, то имущество capite minutus переходит или к государству (напр., в случае продажи incensus) или к известным частным лицам—к кредитору, продающему должника, к хозяину раба, с которым женщина вступила в связь, и т. д. Но долги лица, подвергшегося capitis deminutio, принципиально погашались за исчезновением их субъекта—лица обязанного. Так как, однако, это было несправедливо по отношению к его кредиторам, то претор стал давать последним actio utilis против тех, к кому имущество переходит, и, если они не пожелают уплатить долги, вводил кредиторов во владение имуществом capite minutus и предоставлял им продать его для своего удовлетворения (fr. 7. 2 D. 4. 5).

2. Capitis deminutio media наступает тогда, когда лицо, сохраняя свободу, утрачивает права римского гражданства; это бывает, главным образом, в случаях aquae et ignis interdictio, a в императорское время в случае ссылки—deportatio (§ 2 In. 1. 16). В силу правила «civilis ratio civilia quidem jura corrumpere potest, naturalia vero non potest» (Gai. 1. 158) лицо, подвергшееся c. d. media, теряет свои цивильные права, но сохраняет отношения juris gentium: так, напр., теряется agnatio, но сохраняется cognatio. Имущество также или теряется (при удалении в изгнание: «amissis bonis et civitate relicta nudus exulat» —fr. 7. 3. D. 4. 5) или конфискуется (при deportatio). Долги и здесь jure civili погашаются, но интересы кредиторов охраняются так же, как и в случаях с. d. maxima (fr. 2 pr. D. 4. 5).

3. Наконец, capitis deminutio minima происходит тогда, когда меняется семейное положение лица, а это возможно в следующих видах: а) persona sui Juris превращается в persona alieni juris: лицо семейно-самостоятельное усыновляется кем-либо (arrogatio); женщина, не подчиненная ничьей власти, выходит замуж (conventio in manum); b) persona alieni juris переходит из-под власти одного paterfamilias под власть другого: сын отдается кому-нибудь в усыновление (adoptio) и т. д.; с) наконец, сюда же относится классическими юристами и тот случай, когда persona alieni juris посредством искусственного акта mancipatio делается persona sui juris—напр., сын освобождается своим отцом из-под его власти (emancipatio). По существу в этом последнем случае происходит не умаление status, а напротив—его усиление: сын делается полноправным субъектом; если же классические юристы и в этом случае усматривали capitis deminutio, то лишь по традиции—потому, что для достижения такого результата сын должен был подвергнуться троекратной (для формы) продаже in mancipium, т. е. хоть на мгновение должен был стать in servilem condicionem (Gai. 1. 162). To же соображение имеет значение и для случая b. Результатом с. d. minima является полный разрыв прежних семейных (агнатических) связей со всеми вытекающими из них правами (наследования и т. д.). Если лицо, доныне семейно-самостоятельное, превратилось в persona alieni juris, то все его имущество переходит к его новому домовладыке, но долги и здесь jure civili погашаются; претор, однако, дает кредиторам restitutio in integrum, т. е. предоставляет им иски против самого capite minutus с фикцией «ас si capite deminutus non esset»; вследствие этих исков новый домовладыка должен будет либо уплатить, либо выдать имущество capite minutus для удовлетворения (Gai. 3. 84, fr. 2. 1. D. 4. 5).

Помимо трех основных status, полнота гражданской правоспособности предполагает еще состояние гражданской чести.— Status inlaesae dignitatis (fr. 5. 1. D. 50. 13). Лица, в силу тех или других причин опороченные, подвергаются гражданскому бесчестью (existimatio minuitur) и ограничиваются в некоторых правах. В истории римского права гражданское бесчестье встречается в нескольких видах.

Древнейший вид—intestabilitas. Законы XII т. постановляли: «Qui se sierit testarier libripensve fuerit, ni testimonium fatiatur, improbus intestabilisque esto»; кто будет свидетелем (или libripens'oм) при заключении сделки и потом откажет в своем свидетельстве (в случае спора), да будет improbus intestabilisque. Последнее обозначало, что такой человек впредь не только не может быть свидетелем у других, но и сам не может никого приглашать к себе в свидетели. А так как почти все сделки древнего права совершаются при участии свидетелей, то указанное ограничение по существу создавало полную юридическую недееспособность. С постепенным исчезновением старых формальных сделок этот вид гражданского бесчестья утратил свое значение.

Римские магистраты в пределах своей компетенции также при разных обстоятельствах обращали внимание на гражданскую беспорочность лица, не допуская к тем или другим функциям людей с сомнительной в том или ином отношении репутацией. Так создался институт ignominia или infamia. Цензоры, контролеры нравов по преимуществу (regimen morum), по своему усмотрению могли то или другое лицо вычеркнуть из списка сенаторов, из всаднических центурий и т. д. Консулы, руководя выборами в магистраты, могли отказать лицу, по их мнению, себя опорочившему, в выставлении его кандидатуры. Преторы также могли не допускать к выступлению перед ними на суде.

В то время как контроль цензоров и консулов с падением республики исчез, преторская infamia сделалась прочным институтом гражданского права. Она наступает в одних случаях непосредственно в силу тех или других обстоятельств (бесславное удаление в отставку из легионов, заключение двойного обручения и т. д.—т. н. infamia immediata), a в других случаях является результатом обвинения лица в известных процессах (в judicia publica, no actio furti, vi bonorum raptorum, injuriarum, doli, pro socio, tutelae, mandati, depositi; все эти иски называются поэтому исками инфамирующими—aсtiones famosae, a самая infamia здесь есть т. н. infamia mediata). Лицо, подвергнувшееся infamia, лишается права быть избранным в общественные должности (напр., в декурионы), быть опекуном, выступать на суде в качестве представителя за других (procurator) и т. д.

Наконец, вне пределов infamia, регулированной преторским эдиктом, некоторые профессии (ремесло актера, проститутки и н. др.) накладывали на лиц, к ним принадлежащих, также пятно известного общественного презрения—т. н. turpitudo, что также отзывалось на их юридическом положении (см., напр., § 81).



§ 51. Status controversia.


To или другое состояние лица, status, может стать предметом спора. Поскольку этот спор имеет значение для публичных прав, он будет разрешаться соответствующей властью в порядке административного производства: если, напр., кто-либо пожелает выставить свою кандидатуру в магистраты и будет сделано заявление о том, что кандидат—libertinus, то разобраться в этом—дело магистрата, руководящего выборами. Поскольку же спор о status имеет значение для тех или других гражданских правоотношений, он подлежит компетенции гражданских судов.

1. Спор о свободе, Status libertatis, может возникнуть двояким образом: а) Кто-либо заявляет претензию, что человек, который живет в настоящий момент как свободный, в действительности есть его раб. Тогда процесс осуществлялся в древнейшее время в форме vindicatio in servitatem: истец, накладывая на предполагаемого раба vindicta перед магистратом, произносит формулу обыкновенной vindicatio—«hunc ego hmionem ex jure Quiritium meum esse ajo». Если виндицируемый желает оспаривать, то он должен заручиться каким-либо заступником, который называется assertor in libertatem и который займет затем роль ответчика, заявив contravindicatio: «aio hunc hominem liberum esse». Сам же виновник спора стороною в процессе явиться не может, подобно тому, как не может быть ею должник, подвергающийся manus injectio. b) Второй случаи обратный: лицо, являющееся теперь чьим-либо рабом, узнает, что оно в действительности свободно; здесь также должен выступить assertor, который начнет против господина иск в форме vindicatio in libertatem: наложив vindicta, заявит «aio hunc hominem liberum esse». Дальнейший процесс в обоих случаях будет идти в форме legis actio per sacramentam, причем ввиду особой важности предмета спора и необходимости лучших гарантий для лиц, свобода которых оспаривается, для этих исков были установлены некоторые особые положения. Прежде всего, споры эти подлежат компетенции особой постоянной коллегии—decemviri stlitibus judicandis; кроме того, сумма sacramentum во всех случаях—низшая, 50 ассов (Gai. 4. 14); на время процесса человек, составляющий предмет спора, должен рассматриваться как свободный («vindicias dato secundum libertatem»); наконец, в отличие от обыкновенных исков, процесс о свободе может быть возобновляем несколько раз («quotienscumque vellet quis»).—С переходом к формулярному процессу словесная vindicatio in servitutem или in libertatem была заменена производством per formulam, хотя строение этой формулы неясно. Но необходимость assertor'a продолжает сохраняться не только в формулярном процессе, но и позже—в эпоху производства экстраординарного; только Юстиниан отменил этот остаток глубокой старины (с. un. C. 7. 17).

Спор о Status civitatis, как самостоятельный спор, подлежал решению магистратов в порядке административной causae cognitio; в гражданском же суде он мог возникнуть лишь incidenter, при решении вопроса о бытии или небытии того или другого цивильного отношения.

3. Спор о status familiae в подлинном смысле мыслим лишь в том случае, когда кто-либо претендует на качество paterfarailias, между тем как другое лицо заявляет о своей patria potestas на него. Споры этого рода, разумеется, были редки, но в древнейшее время, вероятно, и здесь необходим был assertor. В тех же случаях, когда два лица претендуют на patria potestas по отношению к одному и тому же человеку, мы будем иметь не спор о status, a спор о праве patria potestas. Такой спор в древности также шел в форме vindicatio (filii). Преторский эдикт, однако, установил средство более удобное—interdictum de liberis exhibendis и int. de lib. ducendis (tit.D. 43. 30).

 


А Вы знаете что?

В американском штате Оклахома запрещено охотиться на китов.